Донбасс — это не Россия. Но Украина ли он? Иногда кажется, что этот регион — законсервированый «совок». Люди в подавляющем своем большинстве боятся брать на себя груз ответственности — за ситуацию, за будущее, в том числе, свое. Одни — едут с надеждой когда-нибудь вернуться. Другие — со страхом остаются, продолжая встречать утро под звуки обстрелов.

И война идет не только на улицах. Война — в головах.

Писатель из Макеевки Алексей Чупа, которого в последнее время называют «донецким Жаданом», уверяет: многие из жителей бурного региона, которые примкнули к рядам сторонников самопровозглашенных республик, даже не понимают, за что их «бьют». Он верит, что сделать регион сознательно украинским возможно. Но точно — не в ближайшем будущем.

Чупа видит ситуацию изнутри. Алексей работает машинистом на металлургическом заводе, а в свободное время пишет — по-украински. Только за последние полгода 28-летний автор презентовал две книги — «10 слов о родине» и «Бомжи Донбасса».

О том, чем живет Донбасс сейчас, какие самые главные страхи охватили его жителей, а также об изменении стереотипов, складывающихся вокруг двух восточных областей, Алексей рассказал в интервью «Главкому».

«Люди в основном верят российским медиа»

— Расскажи, кому сейчас верит Донбасс? Украине, самопровозглашенным республикам «ДНР», «ЛНР» или России и Путину?

— Люди преимущественно верят российским СМИ. Российские медиа здесь в бесспорном фаворе. Для подавляющего большинства жителей Донбасса российское телевидение — это истина в последней инстанции. Да, есть, конечно, и те, кто дозирует информацию — и из украинских, и из российских СМИ. Но надо понимать, человек всегда верит только в то, во что он хочет верить.

Был действительно переломный момент — еще в декабре, когда начали показывать кадры с Майдана, здесь делали картинку — там лишь одни боевики Правого сектора, снаряженные Госдепом, и так далее. С этого момента началось сильное накручивание. Людям всегда хочется такого адреналина, экшена. И российское телевидение дает им это с избытком. И совершенно не важно, это правда или нет. Уже очень долгое время здесь доверяют российским СМИ. Поэтому люди вряд ли скажут о текущих событиях нечто иное, чем говорят LifeNews, Russia Today или «Россия 24».

Во время, когда огромное количество населения имеет Интернет, доступ к различным источникам информации, как можно так зазомбировать людей? Почему до определенного числа граждан ну никак не удается донести, что Правый сектор и Ярош, на самом деле, не убивают всех подряд, что никто никого не наказывает за русский язык, и никто его запрещать не собирается?

Такие страхи на самом деле свидетельствуют об очень серьезных психических расстройствах. В такое же поверить ну очень трудно. Может, не расстройства даже, но предпосылки к ним. Мне сложно объяснить, как можно так безоглядно верить в такую ​​ерунду. Затем с этим еще, вероятно, будут разбираться психологи. Я надеюсь, что будут, потому что это очень опасно.

— Расстройства обусловлены страхом? Чего именно боится подавляющее большинство населения Донбасса?

— Мы уже сошлись на том, что российское телевидение формирует некую матрицу. Людям фактически предлагают параллельный мир, где происходят действительно жестокие и страшные вещи. Люди, выходя на улицы, в принципе, не видят этому подтверждение. Но их постоянно накручивают. Вот придут нацгвардейцы, и конец. Люди боятся воплощение этой картинки в реальность. Каждый боится чего-то своего. Кто-то боится, что его убьют, кто-то, что его будут пытать «правосеки», кто-то просто боится войны, кто-то боится работу потерять.

— Ты чего боишься?

— Я вот, например, российских танков боюсь. Я их жду здесь уже с 1 марта.

По Донецку уже ездила тяжелая техника. Один раз с российским триколором.

Ну это так, не всерьез.

— Такое отношение — это, по сути, изменение сознания.

— Да, мы снова говорим об изменениях в психике. Приехали танки, а я себе своими делами занимаюсь. Меня знакомый из Польши спрашивает: что там у тебя, страшно, танки? Я понимаю, что на самом деле это серьезно — приехали три танка с флагами чужого государства. А ему отвечаю: да это фигня, то ведь даже не в моем районе.

Ты понимаешь, как можно — учитывая сильную информационную работу со стороны России — не просто доносить до людей в регионе правдивую информацию, но и еще подавать ее так, чтобы люди верили? Смотри, ситуация: в Славянске люди жили без света, воды, пищи, связи. В город заходит украинская армия, людям привозят необходимое, понемногу начинается восстановление. А жители на камеры продолжают «надеяться», что «наши» скоро вернутся…

На самом деле, в том, что тут в регионе происходит, наибольшая вина нечестной журналистики, которая либо умалчивает, либо сознательно передергивает факты. С этого же все началось.

Я с декабря — уже восемь месяцев — слушаю байки типа, где-то под Красноармейском стоит сорок автобусов Правого сектора. И это говорится совершенно с серьезными лицами. Это реальный психоз. У людей какая-то паника, истерика. И все благодаря доблестным «журнашлюшкам». Люди же не сами по себе начали друг друга ненавидеть. Их накрутили. Нужно выгнать этих всех «товарищей», которые подают неправдивую информацию. У нас же достаточно журналистов. Неужели не найдется команды, чтобы сформировать в Донецкой области новое телевидение?

Алексей Чупа

— Что для большинства жителей Донбасса Россия и Путин? Спасательный круг?

— Фишка в чем? Почему так живо и бесстрастно провозглашались эти народные республики? Они ожидали, что Путин их быстро поддержит, введет свои войска, и все будет ОК.

Но Путин открещивался даже от самого факта проведения референдумов — ему не был нужен Донбасс в качестве «приложения» к Крыму.

Это понимают не все. Нафига человеку, который и так беспрекословно держит власть в своей стране, еще семь миллионов человек? У которых, во-первых, не ясно, что в голове. А во-вторых, тут же по-настоящему развалена инфраструктура — в обеих областях. Мы же реалисты. Мало что здесь нормально работает. Путину просто выгодно держать Украину в напряжении. Тем более, что с помощью этого конфликта он избавляется в России от людей, которые могли бы быть для него опасны. Те, кто хочет выступать против чего-то и умеет держать в руках оружие, сейчас выдвигаются на Донбасс и здесь себе воюют. А в России все спокойно.

— Какая тогда цель у тех, кто поддерживает «ДНР», «ЛНР», записывается в «ополчение»?

— Я по-настоящему не сомневаюсь в том, что у людей, которые к этому присоединились, цель — иметь хорошую жизнь, справедливость. Проблема в том, что у них с самого начала входные данные не верны. Все, о чем они говорят, основано на неправильной подаче информации или сознательном ее искажении. Я лично этого не воспринимаю, но, ладно, я могу поверить, что они — борцы за народное счастье. То есть они себя таковыми считают.

— И в чем же это «счастье» заключается?

— Последние месяцы показали, что главная идеология двух самопровозглашенных республик — «все отнять и поделить». Как у Шарикова из «Собачьего сердце».

«Приходу Гиркина в Донецке реально мало кто радуется»

— Насколько большая поддержка среди местного населения ДНР?

— Вот в Горловке, где я бываю, например, люди, «славят» террориста Беса — Игоря Безлера за то, что он не любит пьяных в рядах республики и за то, что он уничтожил наркоторговлю в городе. Сейчас еще построит качели на деньги, которые команда мэра Евгения Клепа ему уже перечислила.

— Как с этим в Донецке и Макеевке?

— Были люди, которые изначально, еще во времена Майдана, были за федерализацию, отделение от Украины, а когда появились все эти республики, они утвердились в этом. Но когда прошли референдумы, начались более-менее активные боевые действия, люди начали сталкиваться не с идеологией, а с ее конкретными представителями. Некоторых попустило: они сейчас ни за ваших, ни наших. Некоторые посмотрели на все, что происходит, и сказали: да ну, мне и в Украине было нормально.

Хотя есть и такие, которые сначала были нейтральными, а месяц назад пошли в «ополчение». Но мне кажется, что поддержка этих республик существенно падает. По-настоящему их идею поддерживает четверть, максимум — треть. Единственное, что на референдумы очень серьезно пошли после событий в Одессе и Мариуполе. Но опять же, люди были взвинчены российским телевидением, никто не хотел разбираться ни в чем. Все было сделано сознательно, но во многом на эмоциях.

Если мы говорим о населении Донбасса, которому всегда было важно работать и получать, так сказать, компенсацию: они нужны государству, им платят зарплату… Теперь же с этим проблема. Украина им это гарантировала, было мирно, а вот в «ДНР» ничего такого нет.

— Вообще, вокруг Донбасса формировалось много стереотипов: «Донбасс порожняк не гонит», «реальные донецкие пацаны», «Донецк — город не первый, но и не второй» и так далее. Сейчас ты видишь какие-то новые стереотипы — оправданные или нет?

— У Донбасса хорошая стереотипная история. Но пока я не вижу ничего нового. Если говорилось, что здесь упрямые люди, то они и сейчас реально упрямы. Если они не хотели ни за что отвечать, то они и теперь не хотят. Поэтому же и стал возможным приход Януковича к власти в свое время. Люди плевали на развитие гражданского общества, на нормальные дороги и так далее. Им просто нужен был какой-то чувак, который все будет решать за них, а они себе будут просто ходить на работу. То же и сейчас. Большинство сидит и просто ждет, чем все закончится. Хотя что-то мне подсказывает, что приходу Гиркина в Донецк реально мало кто радуется. Многие уже понимают, что «худой мир лучше хорошей войны».

— Иллюзия о Донбассе, который всех кормит, понемногу рассеивается?

— Мы знаем из источников Госкомстата, что на Донбасс идет больше дотаций. Человек, который бы хотел над этим задуматься, поймет, что на Донбассе с начала апреля конкретно неспокойно, а вся страна с голоду не сдохла. Наверняка, не всех он кормит?

— Социальный психолог Олег Покальчук в интервью «Главкому» говорил о различиях между донетчанами и луганчанами. Ты их видишь?

— С самого начала было видно, что там (на Луганщине, — «Главком) люди серьезнее настроены. Мы видели, что когда в Донецке объявили «Донецкую народную республику», они занялись типа какой-то административной работой, создали какие-то комитеты, строили реально квазигосударство. То есть решили играть в государство. А в Луганске, насколько было понятно из соцсетей, ребята просто начали свозить в город отовсюду оружие.

— Сложился также стереотип, что человека из Донбасса всегда видно. Какие черты ее отличают от жителей остальной Украины?

— Если говорить территориально. Вот до Днепропетровщины дошло, в чем проблема, что, в принципе, можно развиваться, двигаться дальше. А Донбасс просто не хочет ничего менять.

Все здесь хотят назад — в совок. Они просто хотят в СССР. Итак, мы просто возвращаемся к тому, что человеку в СССР не надо было ни о чем задумываться, что-то выбирать. Ясно, что человек мог выбрать марку холодильника. А вот эта ответственность, которую предлагал в целом Майдан, перед обществом, перед своими детьми, родителями, ответственность власти перед людьми, им не нужна. Им и так нормально было.

«Махновщина здесь — в каждом дворе свой ​​атаман»

— Если посмотреть на Украину, то мы видим, что в политику идут преимущественно бизнесмены. Мотив достаточно понятен — лоббирование интересов. В руководстве же «ДНР» мы видим политтехнологов, пиарщиков, преподавателей, бывших редакторов. Самопровозглашенный министр обороны «ДНР», террорист Игорь Стрелков вообще назначил своим помощником писателя-фантаста Федора Березина. Почему именно такие люди?

— Давай снова обратимся к фильму «Собачье сердце». Мы видим идеальный социальный лифт для простого человека. Тот же Шариков, став из собаки человеком, уже на второй день получил должность. Сейчас на Донбассе мы видим то же самое. То есть человек был себе автослесарем, например, а тут у него появилась возможность стать если не министром, то, по крайней мере, его заместителем. Это мечта. Потому что классно же ничего не уметь по-настоящему делать и получить пост. Я не сомневаюсь, что там, в «ДНР» есть классные электрики, прекрасные слесари, механики, но каждый из них вместе с тем имеет амбиции прорваться во «власть». Причем, прорваться на халяву. И сейчас есть такая возможность. Вот они за нее и цепляются.

— Насколько идет активное привлечение в ряды республик? В Донецке стоят специальные палатки. Люди подходят туда?

— Из всех моих знакомых записался в «ополчение» один, еще один, в свободные от работы дни, ходит на блокпосты. Другие — просто поддерживают. Видел я эти палатки. Ну стоят там две женщины, какая-то у них информация, лежат газеты «Новороссия». Но ажиотажа я там не заметил.

— Ты практически все время проводишь в Макеевке. Какая там сейчас обстановка? В Донецке, в Горловке есть проблемы с водой, стреляют, подорожали продукты, некоторые — исчезли. Что в твоем городе?

— С Макеевкой в этом плане все в порядке. Здесь более-менее тихо. Все активные люди из этого «новороссийского» движения находятся в ключевых городах — типа Горловки и Донецка.

Подорожание я, конечно, заметил. Как бы здесь не декларировали свою независимость от Украины, мы все находимся в украинском экономическом поле. А все видели, как вырос курс. Если сахар стоил в марте семь гривен, то вчера я его покупал за десять гривен с копейками. Но я бы не сказал, что есть какой-то дефицит продуктов. Хотя жалуются люди, некоторых сигарет не стало.

— Некоторое время назад еще можно было говорить о том, что Донбасс в руках Рината Ахметова. Но в последнее время он «сдал»…

— Вряд ли он остался авторитетом.

— Кто-то другой на этот «трон» уже метит? Кого реально готовы уважать и слушать люди?

— Новые авторитеты… В том-то и проблема, что нет, с кем договариваться. Махновщина здесь — в каждом дворе свой ​​атаман.

— А если представить, что завтра выборы президента Украины, и ДНР может выставить кандидатуру. За кого проголосует регион?

— Гиркин. Для людей, которые поддерживают ДНР — это Гиркин. Единственный человек, который себя по большому счету не скомпрометировал, и который — в их представлении — защищает интересы с оружием в руках. То есть если бы я был упоротым последователем ДНР, и, например, нужно было бы выбирать между Гиркиным, Пушилиным, Бородаем или Губаревым, я бы за Гиркина проголосовал.

— Сколько тебя знаю, ты всегда говорил на украинском языке. По опыту знаю, что даже несколько лет назад, беседуя в маршрутке или на улице по-украински, можно было нарваться на удивленные взгляды. Что сейчас «светит» человеку, который рискнет в центре Донецка заговорить по-украински?

— Я биллинг. С родителями я говорю по-русски, с женой по-украински.

Сейчас украинский язык и украинская символика являются маркером опасности, чего-то враждебного — это со стороны «ДНР», «ЛНР» и тех, кто их поддерживает. Человека, который говорит по-украински, или который носит украинскую символику, здесь сейчас могут или идентифицировать как дебила, или как пособника украинской армии. Одобрение это бы не получило.

— Твои взгляды, вероятно, тоже одобрения не вызывают? Различия в мировоззрении выливаются зачастую просто в эмоциональные споры или во что-то более серьезное?

— Со знакомыми людьми, которые поддерживают ДНР, мы стараемся просто не говорить без надобности. В общем — бывает по-всякому. Доходит и до рукоприкладства. Я в последние годы здесь просто перестал с ними спорить, потому что понял, что это лишняя трата нервов и времени. Я за это время, пока кому-то буду стараться донести какую-то идею, что-то рассказать, могу прочитать половину книги. Так зачем мне это надо?

«Здесь, когда это все закончится, вряд ли будет что-то хорошее»

— По оценкам ООН, из Донбасса в другие регионы Украины уже переехало не менее 60 000 переселенцев. Причем, среди них — как проукраинские жители региона, так и сторонники боевиков. Насколько сейчас безопасно выезжать из городов Донбасса?

— Машиной, конечно, ехать тяжелее. Блокпост — есть блокпост. Там могут пошманать по-черному. Плюс, когда ты проходишь «ДНРовский» блокпост, то есть возможность, если ты мужчина, «попасть» в их «славную» армию. Поездами выезжать пока достаточно безопасно.

— Что заставляет одних людей, оставляя все, ехать в никуда, а других, несмотря на угрозу смерти, оставаться?

— Выезжают преимущественно люди до сорока. Кто-то боится, что его накроют за его неприятие новой реальности. Кто-то, как я, понимает, что здесь, когда это все закончится, вряд ли будет что-то хорошее. Это интуитивное предчувствие. В свое время я хотел здесь остаться на всю жизнь. Но сейчас я понимаю, что это будет край еще более депрессивный, чем он был. И что здесь можно будет делать с более или менее здоровой психикой, я не понимаю. И эту депрессию вряд ли можно будет уменьшить.

— Почему?

— Регион чувствует себя очень оскорбленным. Мало кто из людей реально понимает, за что их бьют. Это как ребенок, который навредил, и не понимает, за что ее ругают.

— Когда ты говоришь «все закончится», то имеешь в виду, что украинская армия, скажем так, выгонит террористов, и все будет наоборот?

— Закончится в принципе. Я не исключаю возможности, что все это закончится поражением украинской армии. Это же война. Я понимаю, что здесь 10 против 1, что победит украинская армия. Но реально может быть по-всякому. Надо перекрыть границу — это главное. Когда перестанут поступать люди и оружие, то будет хоть какая-то перспектива окончания. А пока нет — то вряд ли…

— Донбасс сделать украинским во всех смыслах когда-то можно будет?

— Ну, сознательно российским его же удалось сделать. Можно будет. Но даже при хороших условиях, в условиях качественной информационной политики, это произойдет очень не скоро. Надеюсь, что я это застану, но буду очень старым. Тут много людей, которые этому реально противятся. Мы же не Сталины, ми же их не посадим в товарняки и не вышлем куда-то, и расстреливать из мы тоже не буде. А формирование сознания — это долгий процесс.

— То есть Украине — даже в случае победы — дальше все равно придется держать Донбасс, в определенной мере, силой?

— Напомню: люди хотят работать и получать сатисфакцию. Возможно, в этом ключ. Достойные условия труда, зарплаты, которые заставят не думать о «русском мире».

— Опиши Донбасс, каким ты его видишь через пять лет.

— Дай Бог, чтоб он был просто без войск. Но в основном — все буде так же.

Катерина Пешко, опубликовано в издании  Главком

Перевод: Аргумент

Евросоюз согласовал расширенный пакет санкций против России: список лиц, попавших под ограничения, будет представлен в Комитет постоянных представителей ЕС в четверг, сообщил министр иностранных дел Нидерландов Франс Тиммерманс. Кто именно войдет в новый список, он не уточнил.

Санкции также коснутся и целых секторов российской экономики: оборонного, энергетического и финансового.

«Сегодня мы решили, что список лиц, на которых распространяются санкции, будет расширен, и этот список будет представлен Комитету постоянных представителей ЕС в четверг. Мы также решили, что Комиссия должна рассмотреть возможные меры в целом ряде сфер, в том числе в том, что касается обороны, товаров двойного назначения, высоких технологий, в том числе и в секторе энергетики, и в финансовых услуг», — заявил министр иностранных дел Нидерландов Франс Тиммерманс.

До настоящего времени Евросоюз воздерживался от введения так называемых «санкций третьей волны», затрагивающих целые сектора российской экономики.

В понедельник премьер-министр Великобритании Дэвид Кэмерон в ходе выступления перед палатой общин британского парламента предупредил Россию о возможности введения более жестких санкций со стороны Евросоюза.

Он также призвал российские власти использовать свое влияние, чтобы положить конец конфликту на востоке Украины, а также прекратить поставки оружия сепаратистам.

Как заявил накануне встречи в Брюсселе глава МИД Германии Франк-Вальтер Штайнмайер, европейские министры должны усилить давление на Россию, чтобы остановить конфликт на Украине.

И вот Россия получает то, что заслужила, но упорно отказывалась верить в возможность этого.

Новые санкции

ЕС планирует расширить список российских официальных лиц, политиков и бизнесменов, на которых распространяется запрет на въезд в страны Евросоюза и замораживание их активов.

Под угрозой включения в «черный список» оказываются россияне, «материально или финансово поддерживающие действия, угрожающие суверенитету и территориальной целостности Украины».

Список имен должен быть опубликован в конце июля. Это означает, что ЕС, скорее всего, последует примеру США и введет санкции против ближайшего окружения Путина, а также руководителей крупнейших российских компаний.

Евросоюз также рассматривает возможность введения эмбарго на поставку вооружений в Россию — главным сторонником этих мер является британский премьер-министр Дэвид Кэмерон.

Решение Франции не отменять сделку о продаже России двух вертолетоносцев класса «Мистраль» вызвало осуждение. В понедельник в Париже заявили, что могут приостановить поставку второго военного корабля, если Россия продолжит свою политику на Украине.

Скорее всего, Россия не получит даже и первого корабля. Да и не в кораблях дело. «Мистраль» ничего не решает для России, а Франция не против ухватить кошелек с потенциального покойника. Дело в принципе, в единстве Евросоюза и Франции придется пойти в общем русле, как бы она с сожалением не оглядывалась на упущенную прибыль.

До настоящего времени Евросоюз ограничивался мерами против людей или компаний, напрямую связанных с аннексией Крыма и поддержкой сепаратистов на востоке Украины.

Самой важной фигурой, попавшей в санкционный список, стал Вячеслав Володин — первый замруководителя администрации российского президента.

Европа, имеющая более тесные экономические связи с Россией, нежели США, относится к введению санкций с большей осторожностью.

Например, экспорт Германии в Россию является самым крупным в Европе, в прошлом году он составил $51 млрд.

Великобритания, больше всех выступающая за ужесточение санкций, имеет наименьший товарооборот с Россией, уступая Франции, Германии и Италии, однако Лондон играет важную роль в том, что касается оказания финансовых услуг российским компаниям.

Действующие санкции США

Санкции, уже введенные Соединенными Штатами, затрагивают влиятельных людей из ближайшего окружения Владимира Путина.

Среди них оказался Геннадий Тимченко, владелец частной инвестиционной фирмы Volga Group, и бывший совладелец энергетического трейдера Gunvor.

Попал в «черный список» и Игорь Сечин, председатель государственного концерна «Роснефть», который, в свою очередь, является партнером западных корпораций ExxonMobil и BP.

На прошлой неделе США расширили действия санкций на газовую компанию «Новатэк», государственные Газпромбанк и Внешэкономбанк и ряд известных оборонных предприятий, в том числе концерн «Калашников».

Если перевести все это на русский язык с дипломатического, то получится так:

Лавров обвинил Америку в финансировании терроризма и попросил этого не делать. Америка согласилась, отозвав инвестиции из России.

Russian-cards

Для россиян это означает очень много нового и одновременно до боли знакомого старого. Все как-то забыли об истинной русской валюте — карточках. А зря. Рашен-кард снова на повестке дня, но не сразу.

Прежде всего, стоит объяснить молодому поколению, что рашен-кард или просто — карточки (талоны), это не VISA и не дисконт. Это наше родное, это право купить то, что тебе необходимо и жизненно важно. Этим необходимым может быть все что угодно — хлеб, мыло, консервы, макароны и т.д.

Мы узнаем, что слово «дефицит» — это не только термин госбюджета, а слово «достать» относится не только к упавшему в речку мячику. Мы будем видеть скудное количество магазинов с очень дорогими товарами, которые не в состоянии будем купить.

Но к этому мы придем не сразу. Экономика такой большой страны как наша очень инерционна, и до конца этого года — начала следующего мы будем доедать то, что имеется (ешьте со вкусом, чтобы помнилось). Очень скоро станет так, что покупать на валюту какие-то продукты за рубежом станет роскошью для государства. Как оно это объяснит населению, это вопрос другой, варианты уже были.

В советское время, например, населению объясняли, что рыба очень полезна для организма, а мясо вредно. Конечно, никто не верил, но официальная версия имелась — забота о населении. Когда пропадала соль, спички и еще что-то, то это объяснялось вредительством, саботажем и хищениями. Кого-то сажали, публично отчитывались, но соль от этого не появлялась или пропадало другое.

Но и это не все. Сбой финансирования и нарушения банковского сектора приведут сначала к задержкам зарплат, а потом и к их невыплатам. Будет расти безработица, которая и сейчас в разы выше официальной. Это приведет к росту незанятого и голодного населения. А вот потом вариантов такое количество, что дух замирает.

От оплаты коммунальных услуг вас никто не освободит даже при отсутствии работы или невыплаты вам зарплаты. Цены на жилье обвалятся, потому что мало кому посильно будет его содержать и тем более покупать.

Уже завтрашнее утро покажет нам обвал российских биржевых активов, вернее, его продолжение.

До людей постепенно начнет доходить, что наше гениальное правительство привело нас опять к банкротству, а такие страны, как Корея или Япония, никогда не смогут понять, как на такой громадной и богатейшей территории с регулярной частотой раз в 30 лет можно оставаться голодными, и каждый раз, после того как наголодаемся и передеремся, просить деньги у ненавистного Запада на очередное восстановление своей экономики.

Ну, а чтобы закончить на оптимистичной ноте — будем надеяться, что всего этого не произойдет, хотя бы половины.

***

P.S. Коллапс в российской экономике наступит если не через 10 месяцев, то через 20 — точно. И это в случае мягкого сценария.

Об этом в интервью телеканалу Дождь заявил глава Diamond Age Capital Advisors финансист Слава Рабинович.

Игроки мирового рынка уже относятся к компаниям из России с крайней осторожностью, страна понесла серьезные репутационные потери. После катастрофы Boeing мир изменился, и экономика РФ это будет ощущать, коллапс наступит через 10 или 20 месяцев, считает эксперт.

«Это мягкий сценарий. Потому что не мягкий сценарий — это введение секторных санкций. Россию можно выключить одним ударом завтра. Или в понедельник. Если нужно выключить Россию, ее можно выключить за один час. Я вам могу сказать, что для этого нужно сделать: секторные санкции на нефть и газ, секторные санкции на банковскую систему, отмена SWIFT`а (международная межбанковская система передачи информации и совершения платежей. — Ред.) и полное отключение GPS на Россию. Все. Через час Россия будет в средневековье», — заявил Рабинович.

Опубликовано в издании «Аргумент» и  Эхо России

Перед вами несколько зарисовок из оккупированного полуострова, который долго пытался ворваться в жизнь и свободу (хотя бы в своем понимании), но так и не смог этого сделать. Крымские этюды. «Совок», не успев толком отъехать, громыхая составом, возвращается в Севастополь.

Я помню, как плакала мама.

Вот она стоит посередине зала, прикрывает рот рукой и беззвучно рыдает, уставившись в телевизор, а по телевизору показывают путч ГКЧП. Я маленькая, вижу только какое-то нудное заседание — какой-то дядька в президиуме говорит присутствующим: «Вы когда встаете, представляйтесь». И какая-то тетка из зала представляется и что-то говорит. Потом передает слово какому-то дядьке, который тоже представляется и что-то говорит. И я понимаю, что это какие-то неправильные тетки и дядьки, потому что раз они представляются, значит их никто не знает… И что они там тогда делают? И раз мама так плачет, значит, они вообще делают что-то страшное.

Помню пустые прилавки крымских магазинов. Помню, как заходишь к тете Наташе спросить, не завезли ли еще хлеб, а тетя Наташа сидит в окружении пустых голубоватых полок, на которых только гвозди, хозяйственное мыло и пос­ледняя пара резиновых сапог. И тетя Наташа качает головой. Лица тети Наташи я не помню. Я вот сапоги эти очень хорошо запомнила.

Помню очереди за хлебом. Раз в неделю. Его привозили горячий, мы брали по десять булок. А через полчаса прилавки опять были пустые. Только гвозди, мыло и сапоги.

Помню мамину шутку. Она окликнула знакомую через дорогу: «Неля, вы мяса хотите?» «Хочу!» — кричит та, и уже на низком старте, куда бежать занимать очередь. «И я хочу», — кричит мама. Посмеялись, разошлись.

Я помню нарезные купоны. Мама получала ими зарплату. А потом помню карбованцы и как мы все стали миллионерами.

Помню, как по средам приезжал трактор забирать мусор, и весь район стекался с ведрами, выстраивался в очередь, чтобы выбросить недельный сор. Очереди — это была вообще любимая народная забава. Привезли питьевую воду — очередь, начислили зарплату за полгода — очередь, бензин появился — очередь на бензоколонку в несколько километров. Всегда очередь.

Я помню, как председатель третировал мою бабушку и запретил давать работу дедушке, чтобы через два месяца пришить ему «тунеядство». Потому что при каждом переезде моей семьи КГБ еще до прибытия высылала разнарядку на бабушку и дедушку как на диссидентов — их нужно было «изживать». Или как это правильно называется?

Потом стало еще веселее.

Помню, что моя мама была популярной женщиной — ведущей на радио. Ее голос звучал отовсюду. В ларьках каких-то. В магазинах. И даже мой прес­тиж в школе повышался, когда мама заходила за мной, ведь ее узнавали по голосу и говорили: «А что, твоя мама, вот та вот ведущая?» Но это не означало, что мама вовремя получала зарплату. Если на радио заходила реклама пиццы, то мы месяц кушали пиццу. А если крутилась реклама только появлявшихся на рынке йогуртов, то тогда — и только тогда! — мы две недели могли кушать йогурты. Когда была реклама бистро, я с одноклассниками ходила в бист­ро, а когда был бассейн — ходили в бассейн.

Я не помню, когда мы две недели ели один сплошной гороховый суп, потому что не было денег ни на лук, ни на хлеб. Я не помню, а вот мама помнила, и она очень обрадовалась, когда мы с братом сказали ей, что вообще об этом забыли — ее это сильно тяготило все эти годы.

Зато я помню, что в магазинах не было чая, и мы ходили в лес собирать шиповник. Как же я ненавидела этот чай с шиповником! Очень хорошо это помню.

Помню бабушкины закатки. Помню, как другой дедушка из деревни привозил мешок картошки.

Я помню, как бабушка умерла, потому что врачи ее просто недоглядели. Помню, что родст­венник с большими связями предлагал разбираться, но семья отказалась — какой смысл?

А затем стало совсем весело.

Я помню, как в Крыму начал буйно расцветать криминал. Это был не такой сильный, махровый криминал, как в Донецке. В Крыму это был более мелкий криминал. Но его было не меньше, чем на Донбассе. А то, что у крымских было меньше денег, чем у донецких, возможно, значило, что жизнь в Крыму прос­то стоила меньше.

Я помню, как после развала СССР наши родственники открыли бизнес. Они же не знали, кто вскоре всплывет по всему полуострову. Очень невовремя они начали.

Помню, что у нас был заклеен скотчем дверной глазок.

Помню пистолет под по­душ­кой родственника. И ружье в шкафу у двери. Нам это казалось таким крутым. Все это были попытки просто сохранить бизнес и квартиру.

Я помню, как очень странно разбился на машине дядя Толик. И об этом с детьми не говорили.

Помню, как нашли тело другого нашего родственника — военного. Прямо рядом с подъездом. Очень добрый был дядька.

Я помню кишки на деревце. Это мы их называли кишками, на самом деле, наверное, это были просто кусочки каких-то тканей. Кто-то нес взрывное устройство в магазин «Час Пик». Не донес. А мы по пути из школы еще долго показывали друг другу эти засохшие скукожившиеся кусочки непонятно чего.

Я помню, что с закатом солнца всех детей загоняли по домам. Даже бабушки с лавочек улетучивались. Прямо как в кино о зомби. Вот уж точно — город засыпает, просыпается мафия.

Не подумайте, у меня было очень счастливое детство в окружении огромной прекрасной семьи. Художники, музыканты, композиторы, преподаватели. Постоянные посиделки на веранде, пикники в саду, импровизации на пианино, солнце, море, качели. Просто помимо моего личного счастливого детства я хорошо помню и то, что мое детство окружало. Бандиты никуда не делись, они просто ждали. И «совок» никуда не делся.

И я не понимаю, как я, такая маленькая, все это помню, а целый, черт возьми, полуостров — все забыл?

* * *

Недавно знакомой женщине на двери нарисовали свастику. Не то чтобы она была фашисткой, не то чтобы она ела русских детей или даже открыто и нагло поддерживала «майданутых». Просто она хоть и говорит по-русски, но все же с Западной Украины и преподаватель украинского языка в Крыму. Этого достаточно.

Наверное, ее уволят. Сейчас многих увольняют. Неблаго­надежных. С татарами вообще непонятно, что будет. Они держатся, но напуганы. Боятся в первую очередь того, что от их имени обязательно совершат какой-нибудь взрыв или еще что-то, чтобы разыграть мусульманскую карту. А местные русские быстро и с удовольст­вием это подхватят.

Многие мои знакомые уеха­ли, причем быстро. Одна молодая семья за полдня собрала сына, вещи, созвонилась с друзьями и переехала в Киев. Нельзя в Крыму быть известным журналистом и открыто поддерживать Украину. Чревато.

Зато одна из подруг впервые стала ощущать себя татаркой. По-настоящему и с историческими привязками. Всю жизнь она была за «русские духовные скрепы», и вот в этом году, после «референдеца» с зелеными человечками, она впервые пошла на День памяти жертв депортации крымских татар. Силовики в Бахчисарае давили на психику количеством и суровостью. Над сценой летали вертолеты, так низко, что не было слышно ни слова.

— Они не просто хотели заглушить ораторов, ощущение было, что они хотят порубить всех винтами. Они специально спускались очень быстро и очень низко. Они думали, мы испугаемся и побежим. Но мы не побежали. Мы только кричали им… ну, сама понимаешь, что мы им кричали, — говорит она.

— Страшно было? — спрашиваю. Говорит, да, страшновато. Но когда вместе — нормально.

— Страх — это же психология раба, правда, Саша? Если не боишься, то они не смогут тобой управлять.

* * *

Родственник в Симфе­ро­поле, в состоянии «крымнаш-эйфории». Тридцать лет назад он переехал из какой-то промозглой части России в теп­ленький Крым, а теперь рассказывает, как он рад, что его мечта — умереть на родине — сбылась.

При этом из России он переехал сам, не нравилось, видимо. Но умереть хочет в России. Причем умереть так, чтобы возвращаться не надо было, а отчизна сама бы метастазировала на территорию той страны, которую он выбрал, потому что в этой чужой стране мягкий климат идеально сочетается с теп­лым морем и горами, а государство обеспечило карьерой, хорошей зарплатой, выдало квартиру и машину. Это, однако, не мешает моему родственнику спрашивать: «Да что тебе дала эта Украина!?» Да уж, мне она дала действительно меньше, чем ему. Но я не расстраиваюсь. Главное, что у меня вопросов таких не возникает. И умереть не хочется.

Вот уж действительно, умом Россию не понять.

* * *

Я не помню первомайских демонстраций. Но люди постарше очень быстро их вспомнили 1 мая 2014 года в Симферополе. Бюджетников не просто согнали на митинг. Их распределили, кто в какой колонне идет и какой шарик в руках держит: белый, синий, или красный. — Вам какой шарик назавтра назначили? Красный? — Нет, синий. — Возьмите к нему желтый, хоть посмеемся.

При этом я очень хорошо помню 9 мая и настоящих, тогда еще живых ветеранов. Поэто­му сегодня меня так раздражают эти ряженые шестидесятилетние юнцы в орденах. А вот в Крыму проблема вымирания ветеранов решена. Знакомые из Бахчисарая плюются, говорят, на нынешний День победы ветераны, да и Вторая мировая война в целом, были как-то побоку. Крымская самооборона — вот новые национальные герои. Их вытащили на сцену и восславили в веках.

Самое смешное, что бойцов самообороны узнают в лицо: вот алкоголик из третьего подъез­да, вон тот худощавый — наркоман Павлик, вечно под шестым домом спал, а эти двое… сколько у них приводов, товарищ милиционер?

— Шесть.

— Точно, шесть.

Ну что ж, здорово, что эти двое, Павлик, да и все остальные деклассированные и прос­то испитые лица, наконец нашли себе применение в социуме. Они теперь вершат судьбы и обыскивают сумочки.

Вчера на остановке один из них — не наркоман Павлик, другой — обыскивал рюкзак какого-то юноши. Юноша худой, как палочка Коха, сутулый, кудряшки невнятного пепельного цвета, позорная недорастительность под носом и очки с линзами 8+ диоптрий. Сразу видно — головорез «Правого сектора».

* * *

Всем навыдавали российс­ких паспортов. Причем выдает не МВД, а миграционная служба. Фактически, это паспорта беженцев. Никуда не переезжая, два миллиона крымчан оказались беженцами на своей земле. Что это значит — пока неясно. Как минимум, паспорта придется переделывать через пять лет. Впрочем, и сейчас пас­порта приходится переоформлять. В победном «угаре» выписывальщики двуглавых документов делают слишком много ошибок. Очевидцы и счастливые обладатели говорят: до 90% — с ошибками. Детей не вписывают — кажется, принципиально. Имена коверкают, как бог на душу положит. Знакомой, 1994 года рождения, в графе «место рождения» написали «Крым АССР». Советская социалистическая республика в 1994 году? Пренебречь, вальсируем.

* * *

— Привет жителям ЮБК. Как у вас там ваш курортный сезон?

— Ой, отлично, отлично. Выйдешь на пляж, посмотришь налево — три крымчанина лежат. Посмотришь направо — еще два крымчанина. Посмот­ришь прямо, на море, а в нем еще один крымчанин, и ближе к горизонту кто-то плещется, но сомнений не возникает — тоже не турист. Вот так посмотришь, вздохнешь, и возрадуешься: ну наконец-то Крым — для крымчан!

Шутят. Иронизируют. Ну, правильно, что теперь остается. Люди ждали наплыва туристов из Тагила, но, кажется, этим летом у них будет уйма времени подумать над тем, будет ли в живописном Крыму развиваться туризм, или все-таки полковник Путин предпочтет военные базы и другие радостные игры в солдатиков.

* * *

Помню, в детстве, когда мы ездили на море, каждый раз проезжали поворот на Сева­стополь: дорога, ведущая в город боевой славы, была перекрыта шлагбаумом, а рядом стоя­ли человечки с автоматами. Режимный объект. Сейчас, говорят, Севастополь снова закрывают. Ну и ладно. Его называли городом русских моряков, но для нас Севастополь всегда был городом суровых старушек. Испокон веков он был наводнен бабушками — божьими одуванчиками в белых ситцевых халатиках, но с зоркими глазами гэбистских жен. Все это время, вплоть до прошлого года, когда я была там последний раз, бешеные старушки с глазами-буравчиками зорко следили за окружившими их, заполонившими город неблагонадежными элементами и иностранными шпионами. И я физически чувст­вовала, как же им тяжело в новом времени, где уже никому не нужны их бдительность и доносы. Они так откровенно ждут возвращения Советского Союза и не могут признаться себе в том, что на самом деле просто скучают по молодости.

Ну что ж. Севастопольские бабушки победили в неравном бою с демократией. И я не удивлена, вы бы видели этих бабушек. «Совок», не успев толком отъехать, громыхая составом, возвращается в Севастополь. Жаль только, бабушки сильно удивятся, когда поймут, что «совок» вернулся один. Без молодости.

* * *

Моя подруга работает на железной дороге. Говорит, начинает ощущать динамику «прозревания». Ну, на железной дороге-то результат налицо: были туристы да сплыли. Те­перь, говорит, пассажиров не возим. Только танки. Когда начиналась вся эта катавасия, подруга очень мягко, чтобы не нарваться на праведный патрио­тический гнев воспрянувших духом крымских россиян, намекала окружающим, что хорошо не будет.

Например, когда на работе славили новую власть, подруга, опять же аккуратно, вставляла в благостный рокот офисной толпы свои пять копеек: «Я только не понимаю, зачем они Аксенова поставили, не могли найти получше кого?» На подозрительные взгляды и вопросы «чем тебе Аксенов не угодил», подруга отвечала: «Почи­тайте». Офисная толпа вспоминала, что есть такая опция — чтение, и впервые за долгое время применив этот «скилл» на практике, хваталась за голову.

 Чем дальше, тем становилось все удивительнее и изумительнее. Сначала им объявили, что отныне они не украинская, а крымская железная дорога, и представили нового начальника с красивой фамилией Кара­кулькин. Этого Каракулькина в феврале повязали за взятку и вымогательства, а в апреле он уже начальник железной дороги. Крымской. Затем грузовые перевозки упали практически до нуля. А поскольку прибыль приносят именно и исключительно грузоперевозки, сотрудники хоть конечно и рады, что умрут в России, но вдруг осознали, что все может произойти гораздо быстрее, чем хотелось бы: сокращения на железной дороге начнутся уже очень скоро. Говорят, штат урежут наполовину.

У подруги же и тогда, и сейчас имелась голова на плечах, поэтому в эпоху референдума она не могла уснуть от кошмара происходящего, а все бегали радостные и постоянно улыбались. Теперь, два месяца спустя, когда украинские паспорта сожжены, банки закрыты, а братс­кие туристы так и не приехали, многие с ужасом начинают вникать в запущенные процессы, а подруга ходит и улыбается. Своей фирменной — «I told you so» — улыбкой. Она не злорадст­вует, ей здесь жить, какое тут злорадство. Просто если прилавки пусты, зарплату не платят, а два миллиона земляков синхронно слетели с катушек, то как тут не улыбаться. Только улыбаться и остается.

Зато теперь осторожно выныривающие из пучин патриотического угара коллеги спрашивают знакомую: «Что это такое было? — Что с нами произошло, какого черта мы поперлись все на этот референдум? Что это было вообще? — Помутнение.

* * *

В Крыму осталась и моя подруга детства — Аня. Хотела уехать, но не решилась оставлять родителей. Мы помним друг друга еще в том полусознательном состоянии, когда наши мамы сильно удивили нас, сообщив, что мы не сестры, а прос­то подруги.

Помню, в детстве она часто ездила к бабушке. Куда-то далеко. И когда я спрашивала, где живет ее бабушка, Аня отвечала: «Это раньше была не заграница, а теперь заграница». Сло­во «Россия» она почему-то никак не могла запомнить. Теперь заграница снова стала не заграницей, и подруга живет, оглядываясь. Когда говорим по телефону, периодически переходит на осторожный шепот. Не то чтобы опасно, просто не любит лишнего риска. Она как-то сходила на митинг в поддержку Украины, попала в кадр и на следующий день все местные телеканалы показали, как Аня, положив руку на сердце, поет гимн Украины. А еще через день к ним на работу пришли предс­тавители «новой власти», объя­вили, что они теперь, собственно, новая власть, и все станет хорошо, только надо немного подождать. А заодно сообщили, что если присутствующим известно о «несогласных», то этих несогласных можно сдать новой власти за вознаграждение.

— В тот момент все мои коллеги повернулись ко мне, и честно, Саша, еще немного — и у них в глазах появились бы знаки долларов и звук, как в мультике, «дзынь-дзынь-дзынь».

Мужа Ани на работе проверяли на благонадежность. Не живут ли его родственники на материковой Украине, не поклоняются ли Бандере, и не поет ли он по ночам в тиши гимн Украины. Ему выдали новую форму. Велели пришить к ней российские нашивки. Как образцовый муж, он принес все это добро Ане на пришивание. И если бы Аня была честной русской женщиной, она бы конечно все пришила, раз велено. Но Аня, как уже можно было догадаться, считает себя украинкой, и в лучших традициях украинского дискурса она сказала: «Сам пришивай». И этим не ограничилась. Пришивать сказала «не здесь», а «где угодно, хоть на лавочке». Но чтобы духу, говорит, русского в виде этой формы в моем доме не было. Или что-то подобное. И пока муж пришивал что надо куда надо, Аня, подумав, уточнила: — А обувь? — Что обувь? — Ну, обувь выдали? Раз форму выдали, то и обувь должны были выдать. — Не, обувь не выдали. Укра­инскую оставили. — Ну тогда ходи в носках! А то что это ты в украинской обуви по русской работе ходить будешь?

Все это любя, конечно. Тогда в Крыму кипели страсти. Сейчас все немного успокоилось. Только вот свекор до сих пор не простил Ане нанесенного глубоко личного оскорбления: в пылу дискуссии она наз­вала президента России, отца русской демократии, Путлером. Такого удара свекор вынести не смог. — Ну не бывает так, чтобы все было плохо, Аня. Хоть что-то же должно быть хорошо. — Да, есть одно хорошее. Я от этих нервов сильно похудела. Спасибо Путину за это.

* * *

Недавно созванивались с подругой по имени Оксана. Вспоминали наше счастливое крымское детство.

Я не помню, а вот Оксана помнит, как в детстве, в какую-то из редких снежных зим мама купила ей палки для лыж. А Оксана хотела лыжи. Но лыж не было, были палки. Потому что тогда один завод производил лыжи, другой завод производил палки, а третий — правые помпончики для двухпомпончиковых шапочек. И вот, магазин с очередной тетей Наташей за прилавком заказал, сколько сказали, лыж и, сколько сказали, палок, но палок больше. Логично. Оксана очень хотела лыжи. И чтобы хоть как-то скрасить отсутствие лыж, мама купила ей палки. И Оксана гуляла по двору без лыж, но с палками. И все над ней смеялись.

Прошло двадцать пять лет. Человечество обнаружило воду на Марсе и сланцевый газ на Земле, придумало электромобили, ультратонкие ноутбуки, wi-fi и волшебство из фильмов о Джеймсе Бонде — «Скайп». А в крымских магазинах нет молочной продукции. А у Оксаны маленький сын. Поэтому Окса­на боится. Не того, что сын умрет с голоду без молочной продукции, нет. Просто Оксана не представляет, как ее сын может жить в городе, где нет молочной продукции. Или наркоманы Павлики проверяют сумки студентов. Или бюджетники первого мая ходят строем. Или отключают неугодные сайты (а их в Крыму уже отключают). Это не укладывается в Оксани­ной голове. И она очень не хочет, чтобы это когда-то начало укладываться в голове ее сына.

* * *

Небо над Крымом закрыто. Никаких больше самолетов.

Поэтому еще раз, последний раз, вспоминая детство…

Помню, мы маленькие стайкой играем во дворе. Когда в небе появляется самолет, мы бросаем рисование на асфальте. Мелки — осколки кирпичей — кладем в карман и бросаемся за самолетом.

Задрав головы, мы бежим и подпрыгиваем по широким улицам частного сектора и кричим: «Самолет-самолет, прокати ме­ня в полет, а в полете пусто, выросла капуста!..» Орем во все горло, потому что в самолете, в этой далекой белой точке, нас могут услышать. Тогда они посмотрят в иллюминатор и увидят нашу стайку. Поэтому мы периодически машем руками. Некоторые даже видят, как кто-то из иллюминатора машет нам в ответ. Или врут, что видят.

Самолет далеко, но он связывает нас с чем-то, кроме пятачка на перекрестке с нашими рисунками на асфальте. В самолете сидят какие-то другие люди, они летят из каких-то далеких мест, куда мы теоретически можем попасть, когда вырастем. И попасть туда нам очень хочется. И посмотреть на самолет вблизи — тоже.

Когда он улетает, еще долго можно рассматривать белый след в небе. Он видоизменяется. Ребята постарше могут по белым полосам в небе определить точное время, когда пролетал самолет. Или опять врут.

А еще я помню первый урок украинского языка в моей школе. Второй или третий класс. Галина Геннадиевна: Дети, а вы знаете, как на украинском будет флажок? Класс: Как? Гали­на Геннадиевна: Прапорець! Класс: Ха-ха-ха-ха! Галина Геннадиевна: Хи-хи-хи-хи… Галина Геннадиевна: А знаете, как будет на украинском «зонтик»? Класс: Как??! Галина Геннадиевна: Парасо-о-о-олька! Класс: Ха-ха-ха-ха! Галина Геннадиевна: Хи-хи-хи-хи…

Вам может показаться, что между этими двумя историями нет связи. А она есть.

P.S. Несколько лет назад мы забирали в местном (крымс­ком) ОВИРе паспорт моего брата. Разговорились с ним на украинском. Просто так. — Что это вы по-хохляцки разговариваете? — спросила нас паспортистка. — А почему бы и нет? — Ах вот как? Не боитесь? — сказала она, как бы запоминая наши лица, а потом, прищурившись, добавила: — А если «наши» придут?

Эта женщина родилась в украинском Крыму, она прожила здесь всю жизнь, получила здесь образование и работу, здесь построила дом и отправила детей в украинский институт. Но всю жизнь она была «не нашей», заложницей во вражеском логове «чужих». Как Рэм­бо — в перманентном состоянии войны и противостояния. И всю жизнь она ждала «своих», которые придут и спасут ее.

«Ваши» пришли. Твоя война окончена, паспортистка. Наконец-то ты можешь спать спокойно.

Автор: Александра Ковалева, «Зеркало недели. Украина» №19