Почти неделю лежал в реанимации после операции на открытом сердце. Самочувствие постепенно улучшалось, в то время как положение страны ухудшалось. Россия воюет с Украиной, как это возможно? Мир сочувствует Украине, но встал в позу кролика перед удавом. И во всех новостных информациях — Путин, Путин, Путин. Если бы не Путин, неужели было бы иначе? Что является глубинной причиной нынешних событий? Перед каким новым вызовом оказалось человечество после развала советского коммунизма? Мы не знаем, как будут развиваться события. Но если историк определит ключевые точки событий минувших лет и соединит их в одну линию, то появится тенденция.

Месяц работал над этой статьей, стремясь как можно быстрее и в очень краткой форме донести до общественности свою обеспокоенность.

После падения коммунизма правительства стран Запада радостно приняли Российскую Федерацию в свои объятия. Казалось, что они знали о коммунизме решительно все. Более того, им казалось, что за коммунизмом воспоследует демократия. Когда проявились события последнего времени, возникла возможность согласовать их минувшими. Убежден, что мы получили трансформацию Красного вызова, более известного как всемирная коммунистическая революция, в Трехцветный вызов, источником которого является все та же Россия. Постараюсь доказать это.

Учитывая габариты газетной статьи, такая задача нелегка. Однако в научном обороте имеется мой трехтомник «Красный вызов», изданный «Темпорой» в 2013 г. Его выводы основаны на моем 50-летнем изучении советского коммунизма.

Впервые пишу в газету «День» на русском языке. Прошу редколлегию позволить опубликовать статью за рубежом, где русский язык знают лучше. Возникнет возможность критически оценить эту тему. Хотел бы ошибиться, но речь идет об опасности глобального масштаба.

Скользя по поверхности событий

Народы всегда встречаются с вызовами — экономическими, политическими, экономическими и т.п. На них надо отвечать. Неубедительный ответ — трагедия для народа. Выдвинутый великим английским историком Арнольдом Тойнби концепт «вызов-ответ» рассматривается как мотор, движущий исторический процесс.

Можно долго говорить о вкладе нескольких поколений украинцев в обретение независимости, но факт остается фактом: независимость была получена в результате самопроизвольного распада советской империи, состоявшей из стран Центрально-Восточной Европы и союзных республик. Лишь через 23 года оказалось, что независимость надо отстаивать кровью, как это делали наши давние и недавние предки.

Реакция мировых лидеров не удивляет. Все за нас, но говорят: делайте свою работу сами. Хотите быть независимыми от Кремля — будьте ими. А тогда уж мы поможем.

Такую позицию можно понять. Она соответствует поведению лидеров демократических стран Запада перед началом Второй мировой войны. Вынужденные выполнить свои обязательства перед Польшей, они объявили войну гитлеровской Германии, но затем долгие месяцы ничего не предпринимали, потому что не были готовы к войне ни морально, ни физически. А теперь речь идет о России — ядерной державе. Уж лучше держаться в стороне.

Навязана война с государством, многократно превосходящим нас по военному потенциалу. С государством, которое на протяжении ряда лет планомерно разваливало вооруженные силы Украины при помощи ее же собственного президента.

Мы можем проиграть эту войну, если не придет помощь. Но хотелось бы, чтобы лидеры стран Запада нашли способы помочь нам выиграть войну, ибо противник уязвим, хотя вооружен до зубов. Чтобы понять, насколько он уязвим, нужно пересмотреть устоявшиеся взгляды на коммунизм, который в Советском Союзе рядился в тогу социализма, и сопоставить его с тем социально-экономическим и общественно-политическим строем, который появился в России за последние 15 лет.

Ангела Меркель ошибается, когда говорит, что В.Путин находится в другой реальности. Реальности Запада и России сосуществуют. Не думаю, что возникла патовая ситуация. Ведь монстр, поглотивший демократическую Россию, не имеет собственного кровообращения. Отлученный от экономики Евросоюза, он захиреет. И, наоборот, подпитываясь его кровью, он вполне проявит свои имперские амбиции.

Красный вызов

Предложу читателям несколько тезисов, без которых трудно понять освященный «Манифестом Коммунистической партии» К.Маркса и Ф.Энгельса призыв к установлению диктатуры пролетариата, экспроприации предпринимателей и организации планового производства. Иными словами — Красный вызов.

Аграрное общество существовало тысячи лет, и в нем неоднократно происходили крестьянские войны. Порой побеждали крестьяне, кто-то из них становился монархом, но отношения между государством и обществом не менялись.

Когда возникла буржуазия, чье экономическое могущество определялось не землей, которую монархи могли контролировать вооруженной силой, а безликим рынком, стали возможными революции. Преобразившись из средневекового сословия в класс индустриального общества, буржуазия вызвала к жизни пролетариат. Со временем его профсоюзы и партии смогли взаимодействовать с работодателями либо бороться с ними.

Победившая феодалов буржуазия старалась избегать классовых войн, и со временем на западе возникли социальные государства, базирующиеся на демократии и классовом мире. Напротив, в Российской империи революции 1905 и 1917 гг. были, в первую очередь, восстаниями народных низов с целью уничтожения верхов — как бюрократических, так и предпринимательских. Именно в этих революциях впервые появились органы самоорганизации низов — советы. Группируясь под красными знаменами, они ставили своей целью экспроприацию крупных собственников.

Идеи «Манифеста» оказались неактуальными после европейских революций середины XIX в., но нашли применение в российских революциях. Вождь большевиков В.Ленин уже в 1905 г. понял, как проложить путь к политической диктатуре: организационно отделить свою партию от советов, наделить советы властью, наполнить их большевиками и сочувствующими им беспартийными, ликвидируя при этом с помощью боевиков-красногвардейцев конкурентные социалистические партии.

Так его партия приобрела два облика: собственно партийный, который стал проводником диктатуры вождей, и советский, занимавшийся повседневной государственной деятельностью. Партия находилась над народом, а советы избирались так, как это еще помнят миллионы наших сограждан. Материализованным воплощением диктатуры вождей стала вертикаль государственной безопасности.

Создав столь совершенный властный инструмент, который черпал свои кадры из народа, но был независим от него, Ленин приступил к реализации коммунистической доктрины. Она требовала поглощения государством частной собственности, находившейся в руках членов общества. Процесс сопровождался массовым террором и закончился к середине 1930-х гг.

На Западе коммунизм ассоциируется с репрессиями, доходившими до геноцида. Это правда, но не вся. С исчезновением первичного собственника частная собственность не исчезла, а сконцентрировалась у экспроприатора. Поскольку таким экспроприатором выступало сверхцентрализованное государство, построившее свои институты на основе «демократического централизма», эта собственность сосредотачивалась в руках немногих вождей.

Компартийная номенклатура выступала не собственником («новым классом»), а проводником экономической и политической диктатуры. Насколько она была порабощена политически, свидетельствует запрет на самостоятельное общение органов власти одного уровня без ведома органа более высокого уровня. Вожди могли делать с обществом и государством все, что им заблагорассудится. Они и делали…

С легкой руки западных исследователей советский коммунизм стали называть, наряду с фашизмом и нацизмом, одной из форм тоталитаризма. Спору нет, степень воздействия Кремля на человека зашкаливала, тогда как при фашизме или нацизме у него оказывались очаги свободы, прежде всего — экономической. Ни в фашистской Италии, ни в нацистской Германии общество не было экспроприировано государством.

Коммунизм, в чем надо себе отдать отчет, изучая зашедшую далее, чем у нас северокорейскую действительность, был намного более страшным врагом человечества, ибо включал буквально каждую личность в государственную ткань. Коль скоро мы считаем государства Б.Муссолини и А.Гитлера тоталитарными, то для ленинско-сталинского государства надо оставить прежнее название: коммунистическое.

Советская эпоха вобрала в себя судьбы трех поколений. Рассмотрим их по отдельности, ибо они различны. Одновременно сосуществуют как раз три поколения людей, дополнительно включая уменьшающееся количество предшествующего первому (прадеды) и растущую совокупность следующего за третьим (правнуки).

Первое советское поколение родилось в нулевых годах XX в. Вторым было поколение детей войны (вторая половина 30-х гг., 40-е и 50-е гг.). Третье поколение — это дети XX съезда КПСС, прекратившего массовые репрессии. Они рождались в 60-е, 70-е и в первой половине 80-х гг.

Следующее за ними поколение — уже постсоветское. Изучая срез поколений в западных областях, надо помнить, что реальная советизация населения здесь началась в послевоенные годы и сопровождалась ожесточенным сопротивлением местного населения. В отличие от основной части Украины, перенос информации от поколения к поколению здесь был свободным.

Возможно, не всем понятен вопрос о семейном переносе информации. Это — наиболее действенный способ формирования национальной памяти. Но в сталинском государстве детям не говорили о том, что происходило с родителями. Ребенок мог проболтаться, а это уголовная статья. Никогда не узнаю, отчего умер мой дед — типографский работник. В свидетельстве о смерти значилось: свинцовое отравление. Но умер он в апреле 1933 г., как раз тогда, когда мелкие одесские предприятия лишились централизованного снабжения хлебом.

Среднестатистическим пределом жизни первого поколения был 1975-й год. Но многие ли из родившихся в нулевых годах XX в. дожили до этой даты? Войны, Голодомор, репрессии чекистов… Численность населения в украинском этнографическом массиве двух соседних империй в нулевые годы превосходила ту, что сложилась через сто лет в Украине. Естественный вековой прирост населения растаял в репрессиях и войнах.

Второе поколение — это дети войны. Оно должно было дожить в среднем до 2010 г. Я принадлежу к этому поколению и пока жив. Все мои ровесники — воспитанники советской школы, почти все были лишены семейной памяти. Что случилось с нашим мозгом, пропитанным идеологемами марксизма-ленинизма, с нашей зависимостью от вездесущего государства?

Вспоминая, чувствую себя убежденным империалистом. Сожалел, что Петру I не удалось отстоять завоеванное южное побережье Каспия. Не понимал, почему правительство продало Аляску и американское побережье до Калифорнии. Сожалел о вмешательстве стран Запада в российско-турецкую войну, ведь в случае разгрома Османской империи «наша» империя распространилась бы от Аляски до Северной Африки.

Когда все это кончилось? Очень нескоро… В 70-х гг., будучи уже доктором наук, регулярно читал англоязычный журнал «Проблемы коммунизма», но никто из авторов не мог убедить меня в своей правоте. Кончилось тогда, когда пришлось заняться Голодомором. Без ужаса нельзя было воспринимать картины голодания миллионов крестьян, у которых забрали всю еду, после чего обрекли их на физическую и информационную блокаду. Многим ли моим ровесникам в Украине, России, Беларуси удалось избавиться от сотен и сотен идеологем типа: демократический централизм, трудящиеся и нетрудящиеся, буржуазные националисты и т.п. Сомневаюсь в этом.

Иностранцев, хваливших советскую власть, В.Ленин называл полезными идиотами. Но ведь я-то был не иностранец и, надеюсь, не идиот. Что же заставляло меня оставаться убежденным коммунистом?

Согласен, что коммунизм — самое страшное из социальных зол, которое постигло человечество. Но в силу того, что государство экспроприировало общество, оно вынуждено было заботиться о каждом человеке. Коль скоро вся собственность оказалась в руках немногих вождей, надо было предоставить людям большие права в управлении производством, поднимать престиж труда, заботиться об образовании, отдыхе и здоровье каждого.

Средством советизации второго и третьего поколений стал патернализм. Власть реагировала на инакомыслие уже не массовыми репрессиями, а «профилактированием». Вместо сталинских дуроломов в органы безопасности набиралась студенческая элита.

Несколько слов о третьем поколении — детях XX съезда. Им жить и жить — в среднем до 2035 г. Из этого и предыдущего поколений вышли шестидесятники и диссиденты. О них много говорят как о представителях этих поколений, однако в общей массе их удельный вес ничтожно мал.

Среди двух последних поколений, которые по численности преобладают в Украине и России, крайне низка доля тех, кто составляет экономически независимый средний класс. Большинство людей возлагают свои надежды либо на государство, либо на предпринимателей, которые контролируют профсоюзы, не позволяя им защищать интересы работающих.

Многочисленные примеры из сельской глубинки свидетельствуют, насколько люди зависимы от тех, кто стал работодателем и «приватизировал» органы, называемые правоохранительными. Ведущийся с 1993 г. мониторинг Института социологии НАН Украины показывает, насколько велика зависимость этих людей от власть имущих. Ничего удивительного в этом нет. Если на протяжении трех четвертей века изымать из общества самых инициативных и бесстрашных, то народ становится похожим на стадо овец. Я давно это понял, но не писал, боясь оскорбить свой народ. Но сейчас говорить об этом надо.

Ведь от этого состояния буквально за несколько месяцев мы пришли совсем к другому. Патриотизм, сплоченность, героизм в отстаивании независимости Родины явились в мгновение ока. Как бы ни кончилось противостояние с путинской Россией, Украина стала другой.

В отечественной истории уже был пример быстрого перехода от отчаянно тяжелого общественного разлома в годы Большого террора (1937–1938) к сплоченности и героизму после нападения гитлеровцев на СССР. Должен признаться, что принимаю единственную советскую мифологему — «Отечественная война». Принимаю хотя бы потому, что Украина вместе с Польшей делят между собой первые места по уровню относительных потерь населения среди всех воюющих стран. Но не принимаю позже появившийся эпитет «великая война». Мешают миллионы изнасилованных немецких женщин — солдатами доблестной Красной армии. Мешают «освободители», задержавшиеся в Центрально-Восточной Европе до 1989 г.

Государство и общество в современной России

Когда писал книгу о Помаранчевой революции, у меня сохранялись данные возрастных структур ее участников. Здесь, в больнице, их нет, но это и неважно. Главным участником была молодежь. Когда начался Евромайдан, она уже выросла до размеров целого поколения. Противники Майдана называли его революцией автомобильных покрышек, сторонники — Революцией Достоинства. Но как бы его ни называли, суть гражданского протеста заключалась в том, что президент страны загонял своих сограждан в постсоветское стойло, а они хотели быть с той Европой, которой не коснулся вирус коммунизма.

Возникает закономерный вопрос: что же случилось после 1991 г. с тремя славянскими странами, которые составляли основу Советского Союза? Почему поколение майданов проявило себя только в Украине? В чем причина украинско-российской войны, которая приобретает все большие масштабы, хотя не укладывается в голове мыслящего человека?

Не будем говорить о лукашенковской Беларуси, которая пошла навстречу политическим амбициям Кремля, но получила экономические преференции, позволившие сохранить разваливавшуюся хозяйственную инфраструктуру. Ее проблемы еще впереди, когда что-то случится с донором. Поговорим о том, что ушло и осталось после исчезновения коммунистической сверхдержавы.

Перестал существовать Красный вызов. Общество в России и национальных республиках получило возможность формировать власть на свободных выборах. Исчезла угроза насаждения коммунизма в беднейших странах мира, которые подпитывались Советским Союзом.

Что осталось? Осталась компартийная номенклатура. Она сохранила власть и взяла курс на приватизацию собственности исчезнувшей партийной верхушки, которая считалась общенародной. Остался народ, который привычно смотрел в рот государству, надеясь на то, что его прокормят, обогреют, оздоровят, и, конечно, дадут работу. Осталась наивная вера миллионов в финансовые пирамиды типа МММ и надежда на ваучеры, т.е. на владение какой-то частицей считавшейся общенародной собственностью.

Теперь мне стыдно за публикации с анализом проблем независимой Украины, которые я готовил и издавал у нас и за рубежом. В них я исходил из примитивного силлогизма: тоталитаризм — это господство государства над обществом, а демократия — господство общества над государством. Просто и убедительно. Действительность оказалась невероятно сложнее.

Коммунизм действительно исчез. Собственником средств производства стало государство, чиновники которого избирались на свободных (забудем об административном ресурсе) выборах, либо общество. Была создана искусственная ситуация, когда с ваучерами пришлось расстаться за гроши, и граждане стали собственниками лишь квартир, в которых проживали и ранее.

Государство перестало быть единственным хозяйствующим субъектом, вследствие чего бюджет занял скромное место в валовом общественном продукте. Был создан независимый пенсионный фонд, но от бюджета он так и не оторвался. До сих пор не создан фонд медицинского страхования. Медицинские услуги, как и ранее, считаются бесплатными, но каковы они, эти услуги?

Все понимали, что надо переходить на уровень постиндустриальной экономики, способной производить компьютеры и мобилки. Но компартийная «элита» была занята лишь процессом, названным в народе «прихватизацией». В Украине и в России появились олигархи, завладевшие бесхозной собственностью. Разница между двумя странами проявилась лишь в том, что в украинской экономике возобладал экспорт металлов, а в российской — экспорт нефти и газа. Украина села на российскую энергетическую иглу, и никто из власть имущих не заботился диверсифицировать и удешевить энергопотребление.

Мы напрасно сердимся на В.Путина, когда он заявляет, что Украина не состоялась как государство. Народ состоялся, и настолько, что Москва присвоила себе вместе с территорией древнее его самоназвание, вынудив нас назваться по этнотопониму — украинцами. Страна сложилась, и даже Л.Каганович в знаменитом письме Сталину от 11 августа 1932 г. соглашался вновь стать генсеком ЦК КП(б)У, мотивируя тем, что «знает эту страну».

А вот государство не состоялось, ибо советское национальное государство было лишь конституционной псевдоморфозой сверхцентрализированной Российской империи в облике Советского Союза. Заявление Путина можно даже считать признанием той колоссальной работы, которая велась Кремлем с целью создания карманных политических партий и превращения завгара с криминальными делами в московских архивах на президента Украины. Но демократический строй в Украине сохранился, народ мог сказать свое слово на выборах и майданах, свидетельством чего стало бегство Януковича в Россию.

В России ситуация развивалась иначе. Ведь сохранялся тот колоссальный чиновничий аппарат, который родился еще в эпоху Ивана III. Сохранялось «братство» работников КГБ, которых язык не поворачивается называть «бывшими». За полтора десятилетия путинского правления была восстановлена мощная вертикаль власти. Когда появились новые хозяева жизни — олигархи, клан чиновников экспроприировал их, или они сами «легли» под него.

Как и в советские времена, Российская Федерация не является в действительности федерацией, т.е. совокупностью самоуправляемых политико-административные единиц. Все проявления повседневной жизни подчинены государственному аппарату во главе с президентом. Демократические организации разогнаны либо взяты под жесткий контроль, оппозиционная деятельность пресечена, существуют лишь некоторые либеральные структуры для доказательства демократичности режима, но их доступ к массовым средствам информации невозможен.

Избирательный процесс не столь контролируемый, как в советские времена, но этого и не требуется. Зависимость избирателей от государства делает свое дело. В крайнем случае «правильно» посчитают голоса, не более того. Конституционные структуры власти стали театральными подмостками, подчеркивающими безграничную единоличную власть президента.

Политическая диктатура В.Путина опирается на экономику, которая почти не зависит от предпринимательской деятельности. Добычу сырья с последующей реализацией на зарубежных рынках такой деятельностью назвать нельзя. На вырученные доллары закупается почти все. Именно потому, что страна имеет колоссальные природные богатства, режим опирается не столько на насилие, сколько на патернализм и контролируемые СМИ.

Не будучи коммунистическим, путинский режим освободил себя от забот, связанных с жизнеобеспечением населения, но сохранил привычные для трех поколений советских людей формы политической диктатуры. Следовательно, Россия стала тоталитарным государством. Если пользоваться кругом привычных понятий, то такой тип государства в его отношениях с обществом следует квалифицировать как фашистский. Добавлю только, что многие у нас продолжают придерживаться сталинской директивы 1934 г. о германском фашизме.

Дескать, Германию нельзя называть национал-социалистической, какой же там социализм? На деле в гитлеровской Германии фашизма никогда не было. Успешная попытка закапсулировать общество в государственные тенета впервые была проделана в Италии 1920-х гг. А реальный национал-социализм в России может существовать лишь в качестве политического течения из-за многонациональности ее населения.

Россия имела все возможности стать страной рыночного типа. Она уже становилась ею. Но вместо этого появился кентавр с торсом Путина и желудком Евросоюза. Как такая экономика отразилась на благосостоянии регионов? Пожалуй, выразительнее всего об этом свидетельствует разная судьба двух мощных регионов нефтедобычи. Сравним лунный пейзаж Ханты-Мансийского национального округа с инфраструктурой арабских эмиратов.

Рыночные реформы для путинского режима смерти подобны. Главное для него — контролировать финансовые потоки, отстегивая что-то бюджету, что-то — народу (введено, например, медицинское страхование), а главное — себе, любимому.

Отказ от реформ вызывает необходимость предложить народу что-то отвлекающее: распад СССР как крупнейшую геополитическую катастрофу XX в., мысль о том, что Россия поднимается с колен и становится мировым лидером, помощь русскоговорящим негражданам (под этот признак попадают и попугаи). Главное — чтобы динамика проявилась не только в полетах с журавлями.

Евромайдан предоставил возможность проявить этому режиму активность в серьезном деле. Впервые за 73 года Путин перечеркнул принципы Атлантической хартии, которая гарантировала создание послевоенного миропорядка на базе неприкосновенности территории, отказа от применения силы в международных отношениях и создания системы коллективной безопасности. Так возник Трехцветный вызов человечеству.

(Продолжение следует)

Автор: Станислав Кульчицкий, опубликовано в издании  День

Перед вами несколько зарисовок из оккупированного полуострова, который долго пытался ворваться в жизнь и свободу (хотя бы в своем понимании), но так и не смог этого сделать. Крымские этюды. «Совок», не успев толком отъехать, громыхая составом, возвращается в Севастополь.

Я помню, как плакала мама.

Вот она стоит посередине зала, прикрывает рот рукой и беззвучно рыдает, уставившись в телевизор, а по телевизору показывают путч ГКЧП. Я маленькая, вижу только какое-то нудное заседание — какой-то дядька в президиуме говорит присутствующим: «Вы когда встаете, представляйтесь». И какая-то тетка из зала представляется и что-то говорит. Потом передает слово какому-то дядьке, который тоже представляется и что-то говорит. И я понимаю, что это какие-то неправильные тетки и дядьки, потому что раз они представляются, значит их никто не знает… И что они там тогда делают? И раз мама так плачет, значит, они вообще делают что-то страшное.

Помню пустые прилавки крымских магазинов. Помню, как заходишь к тете Наташе спросить, не завезли ли еще хлеб, а тетя Наташа сидит в окружении пустых голубоватых полок, на которых только гвозди, хозяйственное мыло и пос­ледняя пара резиновых сапог. И тетя Наташа качает головой. Лица тети Наташи я не помню. Я вот сапоги эти очень хорошо запомнила.

Помню очереди за хлебом. Раз в неделю. Его привозили горячий, мы брали по десять булок. А через полчаса прилавки опять были пустые. Только гвозди, мыло и сапоги.

Помню мамину шутку. Она окликнула знакомую через дорогу: «Неля, вы мяса хотите?» «Хочу!» — кричит та, и уже на низком старте, куда бежать занимать очередь. «И я хочу», — кричит мама. Посмеялись, разошлись.

Я помню нарезные купоны. Мама получала ими зарплату. А потом помню карбованцы и как мы все стали миллионерами.

Помню, как по средам приезжал трактор забирать мусор, и весь район стекался с ведрами, выстраивался в очередь, чтобы выбросить недельный сор. Очереди — это была вообще любимая народная забава. Привезли питьевую воду — очередь, начислили зарплату за полгода — очередь, бензин появился — очередь на бензоколонку в несколько километров. Всегда очередь.

Я помню, как председатель третировал мою бабушку и запретил давать работу дедушке, чтобы через два месяца пришить ему «тунеядство». Потому что при каждом переезде моей семьи КГБ еще до прибытия высылала разнарядку на бабушку и дедушку как на диссидентов — их нужно было «изживать». Или как это правильно называется?

Потом стало еще веселее.

Помню, что моя мама была популярной женщиной — ведущей на радио. Ее голос звучал отовсюду. В ларьках каких-то. В магазинах. И даже мой прес­тиж в школе повышался, когда мама заходила за мной, ведь ее узнавали по голосу и говорили: «А что, твоя мама, вот та вот ведущая?» Но это не означало, что мама вовремя получала зарплату. Если на радио заходила реклама пиццы, то мы месяц кушали пиццу. А если крутилась реклама только появлявшихся на рынке йогуртов, то тогда — и только тогда! — мы две недели могли кушать йогурты. Когда была реклама бистро, я с одноклассниками ходила в бист­ро, а когда был бассейн — ходили в бассейн.

Я не помню, когда мы две недели ели один сплошной гороховый суп, потому что не было денег ни на лук, ни на хлеб. Я не помню, а вот мама помнила, и она очень обрадовалась, когда мы с братом сказали ей, что вообще об этом забыли — ее это сильно тяготило все эти годы.

Зато я помню, что в магазинах не было чая, и мы ходили в лес собирать шиповник. Как же я ненавидела этот чай с шиповником! Очень хорошо это помню.

Помню бабушкины закатки. Помню, как другой дедушка из деревни привозил мешок картошки.

Я помню, как бабушка умерла, потому что врачи ее просто недоглядели. Помню, что родст­венник с большими связями предлагал разбираться, но семья отказалась — какой смысл?

А затем стало совсем весело.

Я помню, как в Крыму начал буйно расцветать криминал. Это был не такой сильный, махровый криминал, как в Донецке. В Крыму это был более мелкий криминал. Но его было не меньше, чем на Донбассе. А то, что у крымских было меньше денег, чем у донецких, возможно, значило, что жизнь в Крыму прос­то стоила меньше.

Я помню, как после развала СССР наши родственники открыли бизнес. Они же не знали, кто вскоре всплывет по всему полуострову. Очень невовремя они начали.

Помню, что у нас был заклеен скотчем дверной глазок.

Помню пистолет под по­душ­кой родственника. И ружье в шкафу у двери. Нам это казалось таким крутым. Все это были попытки просто сохранить бизнес и квартиру.

Я помню, как очень странно разбился на машине дядя Толик. И об этом с детьми не говорили.

Помню, как нашли тело другого нашего родственника — военного. Прямо рядом с подъездом. Очень добрый был дядька.

Я помню кишки на деревце. Это мы их называли кишками, на самом деле, наверное, это были просто кусочки каких-то тканей. Кто-то нес взрывное устройство в магазин «Час Пик». Не донес. А мы по пути из школы еще долго показывали друг другу эти засохшие скукожившиеся кусочки непонятно чего.

Я помню, что с закатом солнца всех детей загоняли по домам. Даже бабушки с лавочек улетучивались. Прямо как в кино о зомби. Вот уж точно — город засыпает, просыпается мафия.

Не подумайте, у меня было очень счастливое детство в окружении огромной прекрасной семьи. Художники, музыканты, композиторы, преподаватели. Постоянные посиделки на веранде, пикники в саду, импровизации на пианино, солнце, море, качели. Просто помимо моего личного счастливого детства я хорошо помню и то, что мое детство окружало. Бандиты никуда не делись, они просто ждали. И «совок» никуда не делся.

И я не понимаю, как я, такая маленькая, все это помню, а целый, черт возьми, полуостров — все забыл?

* * *

Недавно знакомой женщине на двери нарисовали свастику. Не то чтобы она была фашисткой, не то чтобы она ела русских детей или даже открыто и нагло поддерживала «майданутых». Просто она хоть и говорит по-русски, но все же с Западной Украины и преподаватель украинского языка в Крыму. Этого достаточно.

Наверное, ее уволят. Сейчас многих увольняют. Неблаго­надежных. С татарами вообще непонятно, что будет. Они держатся, но напуганы. Боятся в первую очередь того, что от их имени обязательно совершат какой-нибудь взрыв или еще что-то, чтобы разыграть мусульманскую карту. А местные русские быстро и с удовольст­вием это подхватят.

Многие мои знакомые уеха­ли, причем быстро. Одна молодая семья за полдня собрала сына, вещи, созвонилась с друзьями и переехала в Киев. Нельзя в Крыму быть известным журналистом и открыто поддерживать Украину. Чревато.

Зато одна из подруг впервые стала ощущать себя татаркой. По-настоящему и с историческими привязками. Всю жизнь она была за «русские духовные скрепы», и вот в этом году, после «референдеца» с зелеными человечками, она впервые пошла на День памяти жертв депортации крымских татар. Силовики в Бахчисарае давили на психику количеством и суровостью. Над сценой летали вертолеты, так низко, что не было слышно ни слова.

— Они не просто хотели заглушить ораторов, ощущение было, что они хотят порубить всех винтами. Они специально спускались очень быстро и очень низко. Они думали, мы испугаемся и побежим. Но мы не побежали. Мы только кричали им… ну, сама понимаешь, что мы им кричали, — говорит она.

— Страшно было? — спрашиваю. Говорит, да, страшновато. Но когда вместе — нормально.

— Страх — это же психология раба, правда, Саша? Если не боишься, то они не смогут тобой управлять.

* * *

Родственник в Симфе­ро­поле, в состоянии «крымнаш-эйфории». Тридцать лет назад он переехал из какой-то промозглой части России в теп­ленький Крым, а теперь рассказывает, как он рад, что его мечта — умереть на родине — сбылась.

При этом из России он переехал сам, не нравилось, видимо. Но умереть хочет в России. Причем умереть так, чтобы возвращаться не надо было, а отчизна сама бы метастазировала на территорию той страны, которую он выбрал, потому что в этой чужой стране мягкий климат идеально сочетается с теп­лым морем и горами, а государство обеспечило карьерой, хорошей зарплатой, выдало квартиру и машину. Это, однако, не мешает моему родственнику спрашивать: «Да что тебе дала эта Украина!?» Да уж, мне она дала действительно меньше, чем ему. Но я не расстраиваюсь. Главное, что у меня вопросов таких не возникает. И умереть не хочется.

Вот уж действительно, умом Россию не понять.

* * *

Я не помню первомайских демонстраций. Но люди постарше очень быстро их вспомнили 1 мая 2014 года в Симферополе. Бюджетников не просто согнали на митинг. Их распределили, кто в какой колонне идет и какой шарик в руках держит: белый, синий, или красный. — Вам какой шарик назавтра назначили? Красный? — Нет, синий. — Возьмите к нему желтый, хоть посмеемся.

При этом я очень хорошо помню 9 мая и настоящих, тогда еще живых ветеранов. Поэто­му сегодня меня так раздражают эти ряженые шестидесятилетние юнцы в орденах. А вот в Крыму проблема вымирания ветеранов решена. Знакомые из Бахчисарая плюются, говорят, на нынешний День победы ветераны, да и Вторая мировая война в целом, были как-то побоку. Крымская самооборона — вот новые национальные герои. Их вытащили на сцену и восславили в веках.

Самое смешное, что бойцов самообороны узнают в лицо: вот алкоголик из третьего подъез­да, вон тот худощавый — наркоман Павлик, вечно под шестым домом спал, а эти двое… сколько у них приводов, товарищ милиционер?

— Шесть.

— Точно, шесть.

Ну что ж, здорово, что эти двое, Павлик, да и все остальные деклассированные и прос­то испитые лица, наконец нашли себе применение в социуме. Они теперь вершат судьбы и обыскивают сумочки.

Вчера на остановке один из них — не наркоман Павлик, другой — обыскивал рюкзак какого-то юноши. Юноша худой, как палочка Коха, сутулый, кудряшки невнятного пепельного цвета, позорная недорастительность под носом и очки с линзами 8+ диоптрий. Сразу видно — головорез «Правого сектора».

* * *

Всем навыдавали российс­ких паспортов. Причем выдает не МВД, а миграционная служба. Фактически, это паспорта беженцев. Никуда не переезжая, два миллиона крымчан оказались беженцами на своей земле. Что это значит — пока неясно. Как минимум, паспорта придется переделывать через пять лет. Впрочем, и сейчас пас­порта приходится переоформлять. В победном «угаре» выписывальщики двуглавых документов делают слишком много ошибок. Очевидцы и счастливые обладатели говорят: до 90% — с ошибками. Детей не вписывают — кажется, принципиально. Имена коверкают, как бог на душу положит. Знакомой, 1994 года рождения, в графе «место рождения» написали «Крым АССР». Советская социалистическая республика в 1994 году? Пренебречь, вальсируем.

* * *

— Привет жителям ЮБК. Как у вас там ваш курортный сезон?

— Ой, отлично, отлично. Выйдешь на пляж, посмотришь налево — три крымчанина лежат. Посмотришь направо — еще два крымчанина. Посмот­ришь прямо, на море, а в нем еще один крымчанин, и ближе к горизонту кто-то плещется, но сомнений не возникает — тоже не турист. Вот так посмотришь, вздохнешь, и возрадуешься: ну наконец-то Крым — для крымчан!

Шутят. Иронизируют. Ну, правильно, что теперь остается. Люди ждали наплыва туристов из Тагила, но, кажется, этим летом у них будет уйма времени подумать над тем, будет ли в живописном Крыму развиваться туризм, или все-таки полковник Путин предпочтет военные базы и другие радостные игры в солдатиков.

* * *

Помню, в детстве, когда мы ездили на море, каждый раз проезжали поворот на Сева­стополь: дорога, ведущая в город боевой славы, была перекрыта шлагбаумом, а рядом стоя­ли человечки с автоматами. Режимный объект. Сейчас, говорят, Севастополь снова закрывают. Ну и ладно. Его называли городом русских моряков, но для нас Севастополь всегда был городом суровых старушек. Испокон веков он был наводнен бабушками — божьими одуванчиками в белых ситцевых халатиках, но с зоркими глазами гэбистских жен. Все это время, вплоть до прошлого года, когда я была там последний раз, бешеные старушки с глазами-буравчиками зорко следили за окружившими их, заполонившими город неблагонадежными элементами и иностранными шпионами. И я физически чувст­вовала, как же им тяжело в новом времени, где уже никому не нужны их бдительность и доносы. Они так откровенно ждут возвращения Советского Союза и не могут признаться себе в том, что на самом деле просто скучают по молодости.

Ну что ж. Севастопольские бабушки победили в неравном бою с демократией. И я не удивлена, вы бы видели этих бабушек. «Совок», не успев толком отъехать, громыхая составом, возвращается в Севастополь. Жаль только, бабушки сильно удивятся, когда поймут, что «совок» вернулся один. Без молодости.

* * *

Моя подруга работает на железной дороге. Говорит, начинает ощущать динамику «прозревания». Ну, на железной дороге-то результат налицо: были туристы да сплыли. Те­перь, говорит, пассажиров не возим. Только танки. Когда начиналась вся эта катавасия, подруга очень мягко, чтобы не нарваться на праведный патрио­тический гнев воспрянувших духом крымских россиян, намекала окружающим, что хорошо не будет.

Например, когда на работе славили новую власть, подруга, опять же аккуратно, вставляла в благостный рокот офисной толпы свои пять копеек: «Я только не понимаю, зачем они Аксенова поставили, не могли найти получше кого?» На подозрительные взгляды и вопросы «чем тебе Аксенов не угодил», подруга отвечала: «Почи­тайте». Офисная толпа вспоминала, что есть такая опция — чтение, и впервые за долгое время применив этот «скилл» на практике, хваталась за голову.

 Чем дальше, тем становилось все удивительнее и изумительнее. Сначала им объявили, что отныне они не украинская, а крымская железная дорога, и представили нового начальника с красивой фамилией Кара­кулькин. Этого Каракулькина в феврале повязали за взятку и вымогательства, а в апреле он уже начальник железной дороги. Крымской. Затем грузовые перевозки упали практически до нуля. А поскольку прибыль приносят именно и исключительно грузоперевозки, сотрудники хоть конечно и рады, что умрут в России, но вдруг осознали, что все может произойти гораздо быстрее, чем хотелось бы: сокращения на железной дороге начнутся уже очень скоро. Говорят, штат урежут наполовину.

У подруги же и тогда, и сейчас имелась голова на плечах, поэтому в эпоху референдума она не могла уснуть от кошмара происходящего, а все бегали радостные и постоянно улыбались. Теперь, два месяца спустя, когда украинские паспорта сожжены, банки закрыты, а братс­кие туристы так и не приехали, многие с ужасом начинают вникать в запущенные процессы, а подруга ходит и улыбается. Своей фирменной — «I told you so» — улыбкой. Она не злорадст­вует, ей здесь жить, какое тут злорадство. Просто если прилавки пусты, зарплату не платят, а два миллиона земляков синхронно слетели с катушек, то как тут не улыбаться. Только улыбаться и остается.

Зато теперь осторожно выныривающие из пучин патриотического угара коллеги спрашивают знакомую: «Что это такое было? — Что с нами произошло, какого черта мы поперлись все на этот референдум? Что это было вообще? — Помутнение.

* * *

В Крыму осталась и моя подруга детства — Аня. Хотела уехать, но не решилась оставлять родителей. Мы помним друг друга еще в том полусознательном состоянии, когда наши мамы сильно удивили нас, сообщив, что мы не сестры, а прос­то подруги.

Помню, в детстве она часто ездила к бабушке. Куда-то далеко. И когда я спрашивала, где живет ее бабушка, Аня отвечала: «Это раньше была не заграница, а теперь заграница». Сло­во «Россия» она почему-то никак не могла запомнить. Теперь заграница снова стала не заграницей, и подруга живет, оглядываясь. Когда говорим по телефону, периодически переходит на осторожный шепот. Не то чтобы опасно, просто не любит лишнего риска. Она как-то сходила на митинг в поддержку Украины, попала в кадр и на следующий день все местные телеканалы показали, как Аня, положив руку на сердце, поет гимн Украины. А еще через день к ним на работу пришли предс­тавители «новой власти», объя­вили, что они теперь, собственно, новая власть, и все станет хорошо, только надо немного подождать. А заодно сообщили, что если присутствующим известно о «несогласных», то этих несогласных можно сдать новой власти за вознаграждение.

— В тот момент все мои коллеги повернулись ко мне, и честно, Саша, еще немного — и у них в глазах появились бы знаки долларов и звук, как в мультике, «дзынь-дзынь-дзынь».

Мужа Ани на работе проверяли на благонадежность. Не живут ли его родственники на материковой Украине, не поклоняются ли Бандере, и не поет ли он по ночам в тиши гимн Украины. Ему выдали новую форму. Велели пришить к ней российские нашивки. Как образцовый муж, он принес все это добро Ане на пришивание. И если бы Аня была честной русской женщиной, она бы конечно все пришила, раз велено. Но Аня, как уже можно было догадаться, считает себя украинкой, и в лучших традициях украинского дискурса она сказала: «Сам пришивай». И этим не ограничилась. Пришивать сказала «не здесь», а «где угодно, хоть на лавочке». Но чтобы духу, говорит, русского в виде этой формы в моем доме не было. Или что-то подобное. И пока муж пришивал что надо куда надо, Аня, подумав, уточнила: — А обувь? — Что обувь? — Ну, обувь выдали? Раз форму выдали, то и обувь должны были выдать. — Не, обувь не выдали. Укра­инскую оставили. — Ну тогда ходи в носках! А то что это ты в украинской обуви по русской работе ходить будешь?

Все это любя, конечно. Тогда в Крыму кипели страсти. Сейчас все немного успокоилось. Только вот свекор до сих пор не простил Ане нанесенного глубоко личного оскорбления: в пылу дискуссии она наз­вала президента России, отца русской демократии, Путлером. Такого удара свекор вынести не смог. — Ну не бывает так, чтобы все было плохо, Аня. Хоть что-то же должно быть хорошо. — Да, есть одно хорошее. Я от этих нервов сильно похудела. Спасибо Путину за это.

* * *

Недавно созванивались с подругой по имени Оксана. Вспоминали наше счастливое крымское детство.

Я не помню, а вот Оксана помнит, как в детстве, в какую-то из редких снежных зим мама купила ей палки для лыж. А Оксана хотела лыжи. Но лыж не было, были палки. Потому что тогда один завод производил лыжи, другой завод производил палки, а третий — правые помпончики для двухпомпончиковых шапочек. И вот, магазин с очередной тетей Наташей за прилавком заказал, сколько сказали, лыж и, сколько сказали, палок, но палок больше. Логично. Оксана очень хотела лыжи. И чтобы хоть как-то скрасить отсутствие лыж, мама купила ей палки. И Оксана гуляла по двору без лыж, но с палками. И все над ней смеялись.

Прошло двадцать пять лет. Человечество обнаружило воду на Марсе и сланцевый газ на Земле, придумало электромобили, ультратонкие ноутбуки, wi-fi и волшебство из фильмов о Джеймсе Бонде — «Скайп». А в крымских магазинах нет молочной продукции. А у Оксаны маленький сын. Поэтому Окса­на боится. Не того, что сын умрет с голоду без молочной продукции, нет. Просто Оксана не представляет, как ее сын может жить в городе, где нет молочной продукции. Или наркоманы Павлики проверяют сумки студентов. Или бюджетники первого мая ходят строем. Или отключают неугодные сайты (а их в Крыму уже отключают). Это не укладывается в Оксани­ной голове. И она очень не хочет, чтобы это когда-то начало укладываться в голове ее сына.

* * *

Небо над Крымом закрыто. Никаких больше самолетов.

Поэтому еще раз, последний раз, вспоминая детство…

Помню, мы маленькие стайкой играем во дворе. Когда в небе появляется самолет, мы бросаем рисование на асфальте. Мелки — осколки кирпичей — кладем в карман и бросаемся за самолетом.

Задрав головы, мы бежим и подпрыгиваем по широким улицам частного сектора и кричим: «Самолет-самолет, прокати ме­ня в полет, а в полете пусто, выросла капуста!..» Орем во все горло, потому что в самолете, в этой далекой белой точке, нас могут услышать. Тогда они посмотрят в иллюминатор и увидят нашу стайку. Поэтому мы периодически машем руками. Некоторые даже видят, как кто-то из иллюминатора машет нам в ответ. Или врут, что видят.

Самолет далеко, но он связывает нас с чем-то, кроме пятачка на перекрестке с нашими рисунками на асфальте. В самолете сидят какие-то другие люди, они летят из каких-то далеких мест, куда мы теоретически можем попасть, когда вырастем. И попасть туда нам очень хочется. И посмотреть на самолет вблизи — тоже.

Когда он улетает, еще долго можно рассматривать белый след в небе. Он видоизменяется. Ребята постарше могут по белым полосам в небе определить точное время, когда пролетал самолет. Или опять врут.

А еще я помню первый урок украинского языка в моей школе. Второй или третий класс. Галина Геннадиевна: Дети, а вы знаете, как на украинском будет флажок? Класс: Как? Гали­на Геннадиевна: Прапорець! Класс: Ха-ха-ха-ха! Галина Геннадиевна: Хи-хи-хи-хи… Галина Геннадиевна: А знаете, как будет на украинском «зонтик»? Класс: Как??! Галина Геннадиевна: Парасо-о-о-олька! Класс: Ха-ха-ха-ха! Галина Геннадиевна: Хи-хи-хи-хи…

Вам может показаться, что между этими двумя историями нет связи. А она есть.

P.S. Несколько лет назад мы забирали в местном (крымс­ком) ОВИРе паспорт моего брата. Разговорились с ним на украинском. Просто так. — Что это вы по-хохляцки разговариваете? — спросила нас паспортистка. — А почему бы и нет? — Ах вот как? Не боитесь? — сказала она, как бы запоминая наши лица, а потом, прищурившись, добавила: — А если «наши» придут?

Эта женщина родилась в украинском Крыму, она прожила здесь всю жизнь, получила здесь образование и работу, здесь построила дом и отправила детей в украинский институт. Но всю жизнь она была «не нашей», заложницей во вражеском логове «чужих». Как Рэм­бо — в перманентном состоянии войны и противостояния. И всю жизнь она ждала «своих», которые придут и спасут ее.

«Ваши» пришли. Твоя война окончена, паспортистка. Наконец-то ты можешь спать спокойно.

Автор: Александра Ковалева, «Зеркало недели. Украина» №19

Фото: Таисии Стеценко/Корреспондент.net

И.о. Президента уверен, что Украине удастся преодолеть все угрозы, провокации и опасности.